Название: Цветы и гвозди

Автор: Марина Черноскутова

Красноярск, 2014г.


Татьяна НИКОЛАЕВА
КОГДА ВСЕ ДОМАШНИЕ СПЯТ...

Я была девчонкой-шалопаем.
Стерегите, бабки, огороды!

Сказки гор рассказывала речка.

Добромудрый бор журил обычно:
«Вот опять синяк, заходишь редко,» –
Но дарил поляной земляничной.

С земляничной поляны, с «волшебного местечка» в сосняке, где «ждала карета, на которой радугу догонишь», – «выбражало» кузедеевское заныривает в промышленный север области и попадает в Город-гром,
Город-грязь,
Город-грусть...
Перепады конца 80-х были настолько резки и непредсказуемы, что «шалопайка», грызя гранит ещё советской науки и приобщаясь к труду огромного промышленного муравейника, оказывается в областном центре Кузбасса. За это время впадения в новые ритмы она как бы ужимается в себя, и во внешнем мире остаётся некто, в первом лице – мужского рода. Именно от этого лица появляются стихи очень жёсткого самоопределения и короткие, как выстрелы:
Если верю – не верю.
Я к вере стремлюсь,
Как евреи к земле Ханаана.
На скрижалях души
Я со стоном врезАл:
"Не убий!" –
Захлебнувшись Афганом.

Или стихи – свидетельства внешнего мира, в котором надо кем-то стать:

Общаги коридорная утроба.
И келья с тараканами в углах.
Но только пусть тебя не тронет Злоба.
Гони её, мой джинсовый монах.

Джинсовый «камуфляж» – быть, как все?.. раствориться «в этих улицах городских», где «тону, как копейка в канаве», где «окурки труб заводских и дымят, и небо буравят»?...
Вряд ли: Заору!
Сумасшедший?
Пусть.
Быть одним из всех – нестерпимо.

«Джинсовый монах» – первая книжка стихов поэта, прошедшего через мясорубку социума конца 80-х и жернова литературной мастерской «АЗ» 90-х при Кемеровском государственном университете, тогда совсем не обременявшимся тем, что под его государственным крылом выковывались ритмы и смыслы молодых талантливых поэтов нового поколения. Именно в мастерской, но уже в нулевые, мне в руки попала книжка Марины Черноскутовой. С обложки смотрела худенькая девочка с огромными пристально-печальными глазами и жёстко сжатым чувственным ртом, упакованная в джинсу. Прочитав стихи, я с недоверием стала вглядываться в её глаза: «Зачем ты так пишешь?.. от мужского лица?» Хотела «приватизировать» эту книжку, но Наталья Ибрагимова осекла: «Нет. У нас остался только один экземпляр. Это – в архив».
Позже у Марины вспышкой во «всей тьме вещей» перестройки появляется новая тема (как птенец, пробивающий скорлупу):
Тяжелеет баба.
Близок срок.
Животом вперёд,
Как ледокол.
И воздуха поток
Расступается...

Мы не знаем и навряд ли узнаем о фантастических метаморфозах, превращавших кузедеевскую девчонку-красавицу, нежно любимую реликтовым сосновым бором, в «джинсового монаха», а его – в чреватую русскую женщину, переполненную смыслом материнства, перед внутренним светом которого отступают «лица-маски» ошалевшего от беспредела города.
Я улыбаюсь тишине,
И эта музыка блаженна.
О Господи!
Ребёнок мне
Позволил быть
Его вселенной.

Не узнАем, потому что поэт Марина Черноскутова об этом умалчивает. Её стихи вообще вспыхивают, как внезапно освещенные во мраке картинки странных зигзагов времени и пространства: вот Нинка из послевоенного прошлого, везущая на телеге полномочного в райцентр... а вот ерепенистый колхозник Колян – балагур и насмешник... Откуда вдруг выскочили эти кадры прошлого в Марине? Где таились? Не в изработанных ли руках женщин посёлка, не в глубоких ли, как резцом высеченных, морщинах на лицах мужиков односельчан? Не об этом ли ночами погудывали-поскрипывали золотые стволы столетних сосен? Не о том ли – полные мутной горечи весенние половодья Кондомы?
Мало! Мне её мало! Что за убожество – эти карманные форматы? Сюси-муси, может, и стоит носить в карманчике вместо носового платка. Но – такое... С первого знакомства со стихами Черноскутовой, а позже – с ней самой: я хочу читать все её стихи – сразу! – от первого до последнего, потому что за ними – Судьба. Я хочу знать эту Судьбу, потому что она – общая. Мы жили в одно время в одной стране, но я что-то недоглядела, недопоняла в своем советско-детском рае за зеленым забором с колючей проволокой. Она знает, она рассказывала. Но я не имею права об этом говорить, потому что это – не мой опыт. Вот «Огород» – мой!
Душевный обморок на 9 нищих лет.
И мразь: художник должен быть голодным –
Крылатая, со взглядом подколодным,
Как нож в печёнку...
Быть или не быть?
.....
Я в эмиграции. В деревне. В огороде.
......
Я в танке...

Правда, для меня первый в жизни огород был монастырским, в мои грешные 38 лет. Танк? Без собаки в будке, без железных ворот на засове, даже деревянных не было – проходной двор для всех ребятишек Ангарской улицы... Зато были «три танкиста, три весёлых друга» – матушка Татьяна (то бишь я), дочка Марийка (пошла в 1-й класс) и кошка Буся (воспроизводящая кошачье племя непреложно два раза в год). У Марины Черноскутовой «танк» был более сложной конструкции:
И я живу. Учусь доить корову.
Кормилицу люблю и ненавижу.
Душа надорвалась – навыкат грыжа.
Корова это чувствует...
Вздыхает.
А Муза – в коме.

Когда мне надо было поплакать в своем «танке», я (чтобы дочь не видела) уходила в полуобвалившуюся баньку и тихонько там ревела. Как джинн из бутылки, появлялся соседский пёс Рой и лизал мне руки... Танк без брони. Сердце без грудной клетки... чтобы ринуться душой вслед за «пацанами» в Чечню, где
Хруст нефтяных рублей
Дороже жизни твоей.
Враньё о единстве страны
Дороже твоей весны.

Просто сердце. Материнское. Марина, как ребёнок, выскочивший на лету из «добромудрого бора» на перекресток времён, идёт и называет вещи своими именами. Ребёнок с «понятиями» – насмотрелся и нахлебался, но лгать и притворяться не научился.
Увы, я вам не подарю
Мерцанье звёзд и чашу мира,
Прозрачность вешнего Эфира,
Златовенчанную зарю,
Увы, не я вам подарю.
К чему же паутины слов?
Души и разума венчанье
Сопровождается молчаньем...

Почему я сразу почувствовала Марину «своей»? Подругами мы в общем-то не стали, да и встречаемся от силы пару раз в год. Почему у меня начали появляться стихи, обращённые к ней? Что общего может быть между нами, жившими в совершенно разных условиях, да и младше меня она лет на 15, – а это уже другая палитра, говоря языком художников.
Когда узнала, что у неё четыре сына, то как-то поприжухла, поджала свой творческий хвост, вспомнив давний разговор с духовником (в самом начале 90-х) перед воротами в строящийся храм Покрова по ул. Советской в Кольчугино. Я с дочерью, вцепившейся в подол долгополой чёрной юбки, изливаюсь слезами перед Батюшкой, что мне тяжело, не знаю, как выжить с ребёнком на руках, без работы, без садика. Батюшка внимательно слушает с сострадательным выражением лица, кивает головой, иногда задумчиво смотрит в грязь «советской» дороги под нашими ногами. Когда заканчиваю своё нытье, он прямо смотрит мне в глаза, весомо так кладёт руку на плечо и говорит: «Мало несёшь». Я онемела от недоумения. По лицу он, наверное, понял, что я малость «не догоняю», и уже мягче добавляет: «А ты с бабульками разговаривай. Спрашивай их о детях, внуках, о молодости (улыбается) – они любят рассказывать. Полегчает».
Я тогда среди сестёр всех мастей и волостей одна такая была – с малолеткой. Бабульки жалели. Рассказывали. Полегчало, мягко говоря. От соплей саможаления Батюшка излечил меня без назальных капель. И вот эта духовная суровость, честность сибирской женщины Марины не могла пройти мимо сердца, несмотря на то, что мой ум во время нашего знакомства уже был опутан суетой сует. И ещё. В своё время я называла это гордостью, подразумевая гордыню. То, что я гордая (лбом об пол биясь перед исповедями), поняла ещё в монастыре. Боролась с ней, как суслик со львом. Памятуя рассказы бабулек, осознавала себя гордым сусликом, потому что они – «великие отечественные женщины», как и мои бабушки, прабабушки, мама, пережившие Великую отечественную войну, а я – кто?!
В Марине почувствовала знакомый внутренний стержень, но уже знала, что гордость – не всегда гордыня. С детства помню офицерское папино: «Честь имею!» В общем-то – служебная фраза, но во мне она замирала какими-то непонятными глубинами. В геологии, будучи картографом, последние годы существования экспедиции я работала под началом Владимира Васильевича Сыроватского, главного специалиста Запсибгеологии по золоту. Фронтовик. Родители – старообрядцы, проживали в сибирских глубинках. Хорошая для меня была школа под таким начальником! После неё монастырское послушание показалось творческой дачей. Правда, дача была «в окопах», но всё равно – творческая. А к дисциплине папа приучил меня ещё в военизированном детстве. Так вот, отвечая на телефонные звонки, Владимир Васильевич обычно произносил (спокойно так, по-домашнему): «С кем имею честь говорить?» Эти слова были как глоток свежего воздуха в забитом геологами всех рангов кабинетике.
Вот что я увидела в Марине: «С кем имею честь говорить»! И это – не гордость, и не чувство собственного достоинства. Это духовная выправка, в конце концов – ответственность за каждое слово, жест, интонацию. И если я по жизни хлопала крыльями (увы – натура такая!), то в Марине
... жгучее лезвие – в масло спины,
И крючьями, спицами – за сухожилья,
Из сердца, из пяток, из мозга,
Из какой-то ещё глубины
Тянет, рвёт, выворачивает
Крылья!

Из моей «танковой» личности в монастыре так вылуплялось детски-верующее Богу сердце – в бурлящий котёл 90-х. Поэтому я не могла поверхностным взглядом проскочить эти строки. Или стихотворение «Если страна моя, как Титаник...»:
Упаси меня, Боже,
От ужаса давки
За жизнь
У спасательных шлюпок.

Я ведь тоже, не раз просматривая этот фильм, внутренне прилеплялась именно к музыкантам: исполнить себя до конца. До любого. Может быть, только ради этих эпизодов снова и снова возвращалась к фильму, остальное было как бы фоном, и «фонило» по-американски: бриллиант, любовь, трагедия, пальба, хэппи-энд. Мой русский хэппи-энд заканчивался на титаниковом оркестре.
Сначала – неосознанно, сейчас – осознаваемо я вижу сродность наших душ, судеб и будущего наших детей. Думаю, это созвучно многим женщинам сегодняшней России. Но чтобы «въехать» в это чувствование жизни, надо вдруг оказаться «без кожи», или сердцу – «без грудной клетки», или ногам – без «палубы непотопляемого». От таких озарений не застрахован никто. Никому, конечно, не желаю проходить «мордой по асфальту» стометровки эпохи, но наши прамамы проходили, мы прошли, и деточкам нашим придётся пройти. Надо только иметь в сердце любовь и сострадание, коих в стихах Марины – через край, и мужество оставаться собой, в своей совести, до конца.
В поэтике Марины Черноскутовой я заметила одну грань (именно грань – границу, не дозволяющую сделать ещё один шаг к читателю) – страх показаться сентиментальной. Это не страх ответного удара, насмешки, нет, это – табу: дурной вкус. Революционно экипированные метафорой, бронированные цинизмом актуальные поэты перестройки, размашисто переступая границу века и тысячелетия, смахнули на обочину поэзии вместе с романтической лирикой и стыд, и сострадание, а порой и совесть. Ничего нового. После Великой октябрьской революции было то же самое для всех, способных «задрав штаны, бежать за комсомолом». Марина:
Мне от себя
Не смыться на Багамы,
Не спрятать паспорт
В ширину штанин.
....
Я русская.
Несу мой русский крест.

Но это – позже. В образе джинсового монаха её личность ещё пыталась говорить на одном «баррикадном» языке с действительностью. Для чего? А не «для»… Просто, если есть душа, а у неё от рождения есть голос, – она голосит, когда больно. Кому? Скорее всего – Богу. Когда человек голосит, он непроизвольно поднимает лицо вверх. Как волк, когда воет. Грубое сравнение, но я тоже прошла свою «стометровку» в 90-е, знаю.
Не лайте на меня, не лайте,
Бульдоги важные и лайки!
Восторг визгливых ваших драк
Мне чужд, хоть я и сын собак.

Это «джинсовый монах». Так он адаптировался в своем собственном настоящем. Я-то в это время «дезертировала» в монастырь из «собачьих разборок» своей новокузнецкой коммуналки, прихватив дочку, проигрыватель с любимыми пластинками (классика и Высоцкий), избранное Арсения Тарковского и сборник стихов поздней Ахматовой из всего мирского скарба. Я рванулась к Христу запазуху... а «джинсовый монах», в это время превратившийся в мать, млечно рождает иные строки:
Три сына-птенчика,
Они не виноваты,
Что мать – поэт,
И, как ни тяжело,
Их нужно вырастить,
Поставить на крыло.

Сентиментально?.. о, если бы дальше не было:
И без вопросов.
Гамлет отдыхает
("Гражданин огорода")

Место встречи изменить нельзя: Россия, Сибирь. Марина – мать, я – мать; Марина – поэт, я – поэт; время действия – переход от одного тысячелетия к другому (...девочки, держитесь на плаву, дышите ровно...). И надо же было нам столкнуться там, выше бытовухи, где стихи слагаются, когда все домашние спят – умытые, накормленные, обласканные, поцелованные в лобик, подоткнутые на ложах, чтоб сквозняком не задувало...
Боли от столкновения я сначала не почувствовала, только – изумление и какое-то тревожное узнавание: я хотела бы ТАК писать, но... я – другая. Сейчас чувствую боль. Схлестнулись «грудными клетками» – теми, которых и нет. А судьбы – не из ваты. У обеих. Но мне так хорошо от того, что есть поэт Марина Черноскутова! Да, палитры разные. Но Художник – один, и кисть – одна, и тюбики с красками – вон, все в наличии: выйди во двор, вдохни всей грудью, прищурься на солнце (лучше – зимой, перед Рождеством, когда всё ослепительно чисто) – и задохнись от любви и боли.
октябрь 2018г.










 

Россия, Кемерово, Дзержинского, 6
тел: (3842) 75-07-88, 75-04-88